Николас Виндинг Рефн вернулся в Канны, чтобы представить свой первый полный метр после почти десяти лет молчания. В этом возвращении чувствуется личный драматизм: за эти годы режиссер пережил клиническую смерть. Рефн вернулся в знакомой, густой неоновой эстетике, которая под пульсирующий саундтрек показывает мир томных красавиц, уличных психопатов и ночного города. Премьера фильма состоялась вне конкурса, но была одной из самых ожидаемых на фестивале. Вопреки этому, где-то после получаса неоновой фантасмагории самые разочарованные зрители начали покидать зал. На финальных титрах режиссер удостоился 7-минутной овации, но оглушительно низкие оценки на сервисе Letterboxd продемонстрировали, что публика не приняла новый фильм датчанина.
На премьере Рефн говорил не столько о кино, сколько о собственной жизни. Несколько лет назад он пережил тяжелую сердечную недостаточность, был клинически мертв около 25 минут и, по его словам, был «возвращен электричеством». Для него «Ее личный ад» — не просто первый полный метр после «Неонового демона», а фильм, выросший из субъективного опыта соприкосновения со смертью. Сам по себе такой замысел, как и сила воли автора, который осмыслил пережитый удар судьбы средствами кино, достойны уважения. «Ее личный ад» действительно выглядит как попытка снять фильм не столько о смерти, сколько изнутри смерти, запечатлев индивидуальное сознание между травмой и мечтой о спасении.
В фильме развиваются две параллельные сюжетные линии. В первой молодая кинозвезда Элль, которую играет Софи Тэтчер, живет в футуристическом и затянутом зловещим туманом мегаполисе. Рядом с ней — амбициозная старлетка Хантер, мачеха Доминик, и отец Элль, властный продюсер Джонни Тандерс. Где-то в этом мире бродит загадочный Кожаный человек — то ли серийный убийца, то ли демон. Он материализует кошмар главной героини, жестоко вскрывая своим жертвам грудную клетку. Во второй линии американский солдат Рядовой Kей в исполнении Чарльза Мелтона блуждает то ли по послевоенной Японии, то ли по пограничью ада в попытке вырвать свою похищенную дочь из рук Кожаного человека.
Эти истории отзеркаливают друг друга. Один отец стремится спасти дочь, которая исчезла; другая дочь пытается вырваться из удушающей орбиты собственного отца. В психоаналитическом прочтении фильм строится вокруг двух вариантов отцовской фигуры: отца-спасителя и отца-абьюзера. Рядовой Kей спускается в ад за дочерью как рыцарь из мрачной сказки, тогда как Элль живет внутри ада, созданного отцовским контролем. Ее отец — режиссер ее жизни: он окружает себя молодыми женщинами, превращает дочь в часть собственного гарема и стирает грань между жизнью и кино. Мачеха, почти ровесница Элль, делает этот конфликт еще болезненнее: в семье героини нарушен естественный порядок поколений, и потому сама женская идентичность превращается в поле ревности и конкуренции.
Описанный материал обещает важный фильм о человеке, запертом в собственном сознании. В этом мире реальность подменяется фантазией, а внешнее насилие служит метафорой внутренней травмы. Рефн, казалось бы, находит для этой цели идеальный визуальный язык. Туман над городом — эквивалент помутненного восприятия героини. Локации фильма — коридоры, лифты, гостиничные холлы и роскошные апартаменты — выглядят как тюремные камеры памяти. Оператор Магнус Норденхоф Йонк выстраивает пространство кадра как роскошный, но герметичный лабиринт, заливая экран розовыми, фиолетовыми и синими оттенками.
Сновидческая текстура фильма неизбежно вызывает ассоциации с Дэвидом Линчем. «Ее личный ад» близок не столько «Малхолланд Драйву» (в динамике женских отношений) или «Твин Пиксу» (в образе жертвы абьюза Лоры Палмер), сколько менее известному референсу — 16-минутной рекламе Dior «Леди Голубой Шанхай» с Марион Котийяр. Оба фильма делают сильный акцент на коридоры и роскошные пространства в неоновом цвете. У Рефна, как и у Линча, сюжеты развиваются в иррациональном потоке: персонажи произносят фразы, которые не объясняют, а манифестируют внутреннее состояние, превращая бытовые сцены в высказывания подсознания.
Все эти параллели с уже ставшим наследием кинематографом Линча рискованны. Не потому, что режиссерам после Линча нельзя снимать сны и раздвоенные женские образы, а потому что на этом поле слишком быстро становится видно, где за загадкой скрывается красиво подсвеченная пустота. У Линча иррациональное всегда было способом приблизиться к боли, которую невозможно выразить словами. У Рефна в «Ее личном аду» иррациональное слишком часто становится декорацией, которая маскирует отсутствие смысла в происходящем на экране. В потоке сознания сюжет может игнорировать строгую нарративную структуру, но даже разрозненные эпизоды в этом калейдоскопе обязаны поддерживать общую идею. Фильм выглядит как замаскированный под эстетство карнавал дурного вкуса. На некоторых сценах картины отчаянно хочется смеяться, но не вполне понятно, было ли так задумано.
Отчасти досадно, что этот фильм оказался вне конкурса. Не потому, что «Ее личный ад» заслуживал борьбы за «Золотую пальмовую ветвь». Но в основной программе Канн в этом году были работы менее амбициозные и более беспомощные. Здесь же конкурс мог бы получить нечто более ценное: большой режиссер, когда-то награжденный в Каннах за ставший культом «Драйв», буквально вернулся с того света и снял исповедальный фильм о смерти и перерождении. Даже провал такого жеста интереснее аккуратной фестивальной посредственности. К тому же Рефну, как и любому большому режиссеру, не привыкать попадать под обстрел фестивальной критики. В 2013 году его фильм «Только Бог простит» с Райаном Гослингом был освистан зрителями и буквально растерзан кинопрессой. Однако больше чем 10 лет спустя никто не смотрит на эту работу как на глобальную неудачу. Напротив, современная кинопресса, критикующая «Ее личный ад», ставит «Только Бог простит» в пример как яркий образец фирменного почерка режиссера. Время многое расставляет на свои места, и есть основания подозревать, что нечто подобное может произойти с «Ее личным адом». Фильм, вызывающий чувство полного недоумения на финальных титрах, начинает казаться не таким уж и плохим, когда фестивальная лихорадка сбавляет свои обороты. Это нисколько не отменяет его очевидные недостатки, но служит напоминанием, что много провальных картин стали культом сквозь годы и вопреки всему. Поэтому даже «Ее личный ад» вполне может найти своего зрителя, и реакция каннской публики — не показатель судьбы картины.
Парадокс «Ее личного ада» заключается в том, что это фильм, призванный стать личной исповедью, но в нем почти нет живого эмоционального импульса. Вместо этого получается музей собственных приемов. Каждый элемент узнаваем: неон, замершие лица, ритуальная жестокость. Но эти образы просто красиво мерцают на расстоянии. «Ее личный ад» должен был стать фильмом о сознании, которое не может выбраться из собственного лабиринта. Но в итоге в ловушке оказывается сам Рефн. Он снимает кино о выходе из ада, не замечая, что его эстетика превратилась в замкнутую комнату без двери.
