Новый фильм Ксении Зуевой («Близкие», «Вмешательство»), вошедший в конкурсную программу «Русских премьер» 48-го Московского международного кинофестиваля, говорит о том, о чем обычно принято молчать. Героиня ее фильма «Хрупкость. Выдумщица» переживает тяжелую форму послеродовой депрессии, что делает долгожданное материнство невыносимым.
За десятилетний период работы Ксения Зуева снискала славу одного из самых неудобных режиссеров (что можно расценить одновременно и как комплимент, и как монументальную данность), вторгаясь в нечто интимное, травматичное и стигматизированное обществом. Так происходит и в истории с Ренатой (Евгения Соляных), выросшей в неблагополучной семье, но удачно вышедшей замуж за состоятельного Эдуарда (Андрей Гусев). Когда вместе с прибавлением в семействе к Ренате приходят и травмы из прошлого, она в поисках поддержки обращается к психологу. Именно через сессии с ним зрителю открывается та неудобная правда, с которой Рената живет десятки лет.
Ксения не раз признавалась в любви к режиссерской оптике Михаэля Ханеке, что мастерски работает с ранимостью и несовершенством мира. Тональностью «Хрупкость. Выдумщица» перекликается с дебютной работой Ханеке «Седьмой континент», в которой экзистенциальный выбор героев запускает череду фатальных событий, рождая риторику беспричинной трагедии.
Драма с двойным дном изначально заложена в самом названии: актерская работа Евгении Соляных проводит дрожащую черту между прошлым и настоящим. Однако цепочку событий восстанавливает ее детская версия, и можем ли мы ей доверять? Прошлое Евгении — болезненные воспоминания, вытесненные из памяти, или же детский вымысел глазами ненадежного рассказчика?
Смотреть фильмы подобного масштаба — не отдых, не аттракцион, не удовольствие, но необходимость. К просмотру «Хрупкости» стоит подойти в форме игры или же эксперимента, что, собственно, делает и сама режиссер. Зуева наглядно демонстрирует нарушение традиции приравнивать кино к форме эскапизма — фильмы Ксении не бегают от реальности, они, наоборот, — больная, неудобная и сложная правда. Та, о которой в нашей стране пока еще учатся говорить.
Тревожное молчание Ренаты прерывается лишь на встречах с психологом, сеансы с которым будто намеренно затянуты режиссером в тугой узел монотонного диалога. Статичная камера фиксирует первичную закрытость героини и ее отрицание собственных переживаний: дескать, ну ведь все так живут. Именно на сеансах произойдет сбрасывание масок и слом четвертой стены, после которых оторваться от фильма станет невозможно.
О своем желании заглянуть за маску Ксения заявляет с самого начала режиссерской карьеры: «Мне интересно снимать про откровение, про тайну, про то, о чем люди молчат». От картины к картине она не только не меняет риторику, но и не перестает давать своим героиням возможность обрести голос. Потерянные, затравленные, оступившиеся, героини Зуевой идут по траектории внутренней потребности, во многом расходящейся с рамками общепринятого (но на самом деле удобного). Они, вырастая из полнейшего безмолвия, часто через шепот и сдавленное стыдом горло пытаются рассказать свою историю.
Человеческий мир Ксении Зуевой порочный, давящий, но узнаваемый до дрожи. Гротескно, словно в лучших традициях драматурга Людмилы Петрушевской, выведены родные Ренаты: хабалка сестра (Алена Мартон) и двинутая мать (Наталья Павленкова). Эти женщины отвратительны, но и тоже по-своему несчастны. Режиссер неспроста проводит зрителя через эти эмоциональные испытания, а с целью показать, откуда рождается стыд. Через травму не одного человека, а целого поколения вскрывается нарыв общества, в котором стыд был и остается механизмом давления.
Среди извечных сравнений с Сигаревым, Звягинцевым, Германикой и Мещаниновой авторский почерк Зуевой качественно выделяет тот самый рефрен хрупкости, что проходит по всему ее творчеству: хрупкости души, личности, человеческих взаимоотношений. Ее кино не женское и не маргинальное, как часто утверждают — оно человечное! Человечное настолько, что к нему сложно подобрать слова, зато куда проще навесить ярлыки.
Радует, что с каждым годом появляется все больше фильмов, благодаря которым говорить о самом больном не только можно, но и даже теперь не стыдно. По крайней мере хочется в это верить. Неплохим примером стал обсуждаемый режиссерский дебют этого года «Северная станция» Сергея Овечко, поднимающий тему сексуального харассмента. Обе картины роднит выбранная авторами интонация, в которой нет черного и белого, правильного или неправильного, а есть лишь жизненный сценарий отдельно взятой личности.
Возможно, поэтому к кульминации оба режиссера подходят созвучно, уходя в неожиданный твист и провоцируя зрителя на неоднозначность трактовки. Оставляя в финале место для надежды, Ксения Зуева оставляет и вопросы: кому в этой истории поверить? Почему в мире так много боли? И почему удобнее ее не замечать?
Экран гаснет. Титры. Чей-то голос в зале: «Свет! Да будет свет!». Возможно, в этой реплике и есть ответ на все вопросы.
